Глава 3. ПСИХИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА В СВЕТЕ ТЕОРИИ НАУЧЕНИЯ

Подход бихевиориста к психическим расстройствам осно­ван на предположении (при отсутствии доказательств обратно­го), что процессы научения играют важную роль в их формиро­вании и сохранении. Это не значит, что отрицается возможное влияние генетических факторов или явлений, связанных с раз­витием организма и соматическими заболеваниями, однако бихевиорист рассматривает психические расстройства через призму теории научения, стараясь определить, насколько обосновано считать их приобретенными, но не адаптивными моделями по­велении. Как уже было сказано в главе 1, большинство психиат­ров не поддерживает ограниченную концепцию невроза и нару­шений личности, а считает их вызванными многочисленными моделями поведения, скорее количественно, нежели качествен­но отличающимися от нормального повеления.

Все сторонники поведенческих теорий признают роль про­цессов научения в формировании отклоняющегося поведения, однако из-за отсутствия единой компактной теории существу­ет несколько концепций, посвященных данному вопросу. Ра­зумеется, проблемы, касающиеся сути и необходимости под­крепления, истинности когнитивной теории или теории С — Р, тесно связаны с приобретением как ненормального, так и нор­мального поведения. Некоторые терапевты принимают теорию научения Халла, другие поддерживают теорию двух факто­ров, есть также бихевиористы, которые, избегая теорий, поль­зуются системой Скиннера. Небольшое количество критиче­ских доказательств возникновения неправильной поведенче­ской картины у человека является дополнительным препятст­вием создания этиологической теории психических расстройств.

Поэтому попытки ее создания должны опираться прежде все­го на клинические данные, аналоговые исследования и опыты на животных.

Большинство сторонников теории научения (Халл, Моурер, Доллард, Миллер, Вольпе, Айзенк) в соответствии с теорией Фрейда утверждают, что страх играет главную роль в невро­тических расстройствах. Однако они считают «невротический страх» условной эмоциональной реакцией (УЭР), которая мо­жет состоять из субъективной, вегетативной и двигательной составляющих. Эта реакция возникает в результате классиче­ского обусловливания, при котором прежде индифферентный стимул — внешний или внутренний — действует совместно с аверсивным стимулом. Многие стимулы, в принципе не вызы­вающие отвращения, в результате этого обусловливания, по­следующей генерализации и первичного обусловливания мо­гут приобрести свойство вызывать страх. Этот условный страх одновременно носит характер приобретенного побуждения и иногда называется условным побуждением избегания (conditioned avoidace drive — CAD), а следовательно, может ак­тивировать и укреплять инструментальные реакции бегства и избегания. Иначе говоря, приобретение невротического стра­ха происходит по схеме травматического возникновения реф­лекса избегания. Эта схема охватывает классически обуслов­ленную эмоциональную реакцию, после которой следует инст­рументальная реакция избегания и уменьшения тревоги.

Постараемся выяснить, насколько эта модель отражает воз­никновение невротических расстройств. Уотсон и Райнер (1920) показали в классическом эксперименте, что таким образом мож­но выработать страх. 11-месячный мальчик по имени Альберт слышал громкий удар о железный брусок всякий раз, когда приближался к белой крысе. Прежде у Альберта не наблюда­лось никаких признаков боязни белой крысы. После несколь­ких проб удалось сформировать устойчивую условную реак­цию страха, которая распространилась на других животных с мехом и на предметы, покрытые мехом. Она сохранялась в течение месяца. Если бы эта реакция сохранилась, ее можно было бы признать неадаптивной, поскольку в этой ситуации крысы не опасны и с ними не связан громкий звук. Перед нами пример «невротического страха».

Этот опыт довольно четко подтверждает возможность раз­вития невротического страха в результате классического обуславливания, что приводит к связыванию эмоциональной ре­акции, вызванной защитными стимулами, с индифферентными прежде стимулами. Красногорский (1925, 1933) сообщал о клас­сическом обусловливании реакции страха у детей при исполь­зовании сильного электрошока.

В опыте Уотсона аверсивный стимул воздействовал на маль­чика несколько раз. Однако и разовое воздействие интенсив­ного аверсивного стимула может привести к стойким эмоцио­нальным реакциям (Hadson, 1950; Campbell, 1964). Кемпбелл описывает формирование стойкой УЭР в результате единст­венной пробы, во время которой аверсивным стимулом был паралич дыхания, вызванный сукцинилохолином. Разумеется, эта необычная и вызывающая ужас процедура не может на практике быть причиной неврозов у человека, но в ней можно найти сходство с механизмом возникновения острых посттрав­матических реакций (Grinker и Spiegel, 1945; Tyharst, 1951; Popovic и Petrovic, 1964). Тем не менее, существуют экспери­ментальные данные, свидетельствующие о том, что повторяю­щееся воздействие слабых защитных стимулов может приве­сти к продолжающимся УЭР (Павлов, 1927; Liddell, 1944; Wolpe, 1952). Это может больше напоминать обычное развитие невро­за у человека. Некоторые экспериментальные данные свидетель­ствуют о том, что повторяющиеся слабые аверсивные раздра­жители могут привести к более интенсивной УЭР, чем исходная безусловная реакция; Вольпе (1958) старался выяснить это на достаточно сложной модели: страх, вызванный УР в предыду­щей пробе, должен суммироваться со страхом, вызванным УР и БР в последующей пробе. Айзенк (1968а) объясняет это явле­ние с помощью собственной теории инкубации. Он считает, что реакция страха, вызванная условным аверсивным раздражите­лем, может быть своего рода болезненным самоподкрепляю­щим событием. В связи с этим рост или угасание реакции при многократном воздействии условного неподкрепленного авер­сивного раздражителя будет зависеть от существующего рав­новесия между инкубацией и угасанием. Инкубация наступает быстрее в случае сильного БР. Это подтверждают клинические наблюдения: фобия может усиливаться в то время, когда отсут­ствует повторное воздействие исходного травматического фак­тора (например, управление автомобилем после аварии).

Проблема устойчивости невротических реакций, вызванных навязчивым страхом, особенно занимает тех, кто считает, что они развиваются в результате классического обусловливания. Если они зависят от классического обусловливания, то после повторного воздействия УР без БР должно наступать угаса­ние. Действительно, клинические данные свидетельствуют о том, что часто наблюдается угасание УЭР. Тейлор (1966) об­ращает внимание на то, что тяжелая травма вызывает устой­чивый страх или другие невротические реакции только у неко­торых индивидов. Например, у большинства людей, попавших в аварию, не появляется фобии перед путешествиями. Айзенк и Рахман (1965) утверждают, что большинство выработанных страхов угасает, то есть им свойственно самопроизвольное пре­кращение. Несомненно, исследования страхов у детей и взрос­лых указывают на связь между возрастом и появлением опре­деленных страхов (Jersild and Holmes, 1935; Mac-Farlane, 1954). По всей вероятности, появление и продолжительность страхов детского возраста сильнее связана с процессами созревания, чем с ходом предполагаемого подкрепления. Но даже у взрос­лых, как это следует из анкетирования здоровых людей, «ирра­циональные страхи» встречаются не так уж редко. Однако эти страхи, встречающиеся у здоровых людей, отличаются от фо­бий, которые вынуждают обращаться к врачу, меньшей интен­сивностью и не создают проблем в повседневной жизни.

Факты указывают на то, что большинство реакций страха на специфичные стимулы угасает, в любом случае они не при­обретают устойчивого характера и не ограничивают возмож­ностей. Тем не менее, в результате многих убедительных экс­периментов было обнаружено, что можно легко сформиро­вать устойчивые УЭР, а также то, что условные реакции избе­гания (УРИ) необычайно стойки к угасанию (Solomon and Wynne, 1954). Как у людей (Campbell, 1964), так и у собак (Napalkov, 1963) уже только сам повторяющийся УР может привести к подкреплению УЭР. Айзенк (1968а) объясняет это в рамках своей теории инкубации. Соломон и Уайнн выясняют стабильность рефлексов избегания, приобретенных в травма­тических ситуациях, с помощью следующих понятий: сохране­ние страха (anxiety conservation) и частичная необратимость страха (partial irreversibility of anxiety). Из сохранения страха следует, что реакция избегания не позволяет индивиду испы­тывать настолько сильное беспокойство по отношению к сти­мулу страха, чтобы наступило угасание. Пациент, который из­бегает набитых людьми лифтов, не может уяснить, что эти лифты на самом деле безопасны. В случае если нельзя прибег­нуть к эффективной УРИ, поскольку свобода индивида огра­ничена, УЭР обычно интенсивнее и стойка к угасанию. Между интенсивностью УРИ и интенсивностью УЭР после первых проб возникает взаимозависимость, которая заключается в том, что неизбежное наказание вызывает более сильный страх, нежели наказание, которого можно избежать или от которого можно убежать. Питание у крыс, которых Моурер и Вик (1948) уда­ряли током в «безвыходной» ситуации, нарушалось сильнее, чем у крыс, которые получали удар током той же силы, но могли его избежать.

Как уже было сказано в главе 2, существуют другие теоре­тические интерпретации научения реакций избегания в трав­матических ситуациях. Например, при описании неврозов у животных Вольпе (1958) пользуется понятием подкрепления путем уменьшения побуждения и постепенного угасания под воздействием реактивного торможения, чтобы объяснить устой­чивость невротического страха. Он доказывает, что реакция страха носит прежде всего вегетативный характер и сама по себе вызывает меньшее реактивное торможение, чем рефлек­сы мышц скелета, и поэтому угасание под действием условно­го торможения идет медленно. Кроме того, он обращает вни­мание на то обстоятельство, что беспокойство уменьшается в момент пассивного вывода животного из опыта, а уменьшение беспокойства подкрепляет УЭР. Вольпе признает, что против этой теории выдвигается множество возражений. Несомнен­но, многие факты доказывают, что скорее появление, а не уст­ранение БР подкрепляет реакцию страха, поэтому вряд ли уменьшение побуждения имеет какое-то значение (Kimble, 1961). С другой стороны, хорошо аргументирована концепция о том, что ограничение свободы движений во время опыта одновре­менно с лишением возможности убежать действительно при­водит к угасанию реакции страха (Lomont, 1965).

Поэтому предполагается, что травматическое научение из­бегания может являться моделью развития невротических ре­акций, вызванных страхом, которые не угасают из-за усиле­ния эмоционального отклика или поведения с целью избежать повторного воздействия защитного стимула. Для вызова нев­розов у подопытных животных использовался целый спектр методов. В большинстве случаев животные находятся в усло­виях, более или менее ограниченных условиями эксперимента, к которым обычно относится воздействие вредных раздражи­телей или различных конфликтных ситуаций. Разовое воздей­ствие интенсивного травмирующего стимула или повторяю­щееся воздействие более мягких стимулов приводит к стой­ким УЭР и УРИ у собак, котов, овец и коз (Павлов, 1927; Wolpe, 1952). К переменным, влияющим на силу и стойкость «невротического» поведения, относятся: интенсивность и час­тота стимула, степень ограничения свободы движения, воз­можности бегства или избегания, влечения, индивидуальные различия (наследственные или связанные с прошлым опытом). К первичным защитным стимулам, используемым при обуслов­ливании эмоциональных реакции и рефлексов, относятся: удар электрическим током или струей холодного воздуха, громкий шум, игрушечные змеи и отрезанные головы. Следует подчерк­нуть, что отвращение вызывают и такие раздражители, кото­рые не повреждают тканей и не причиняют физической боли. Отвращение и отклик безусловного характера на данный сти­мул в значительной степени зависит от видовых различий и степени зрелости.

Значение конфликта как причины экспериментальных и кли­нических неврозов является предметом оживленного спора. Чтобы вызвать невроз у собак, Павлов (1927) пользовался раз­личными способами, например, постепенно усложнял распо­знавание органами чувств, увеличивал интервал между УР и БР и усиливал или изменял неприятный стимул, используемый в качестве УР для вызова слюноотделения. Лидделл (1944) ис­пользовал сложное дифференцирование у овец и коз, а Массерман и Вольпе, связывая кормление с неприятным стиму­лом, вызывали конфликт между сближением и избеганием. Ре­зультаты исследований нашли отражение в нескольких совер­шенно различных теориях. Павлов предполагал существова­ние конфликта или столкновения между «побуждающими» и «тормозящими» мозговыми процессами в результате одновре­менного включения условных позитивных и негативных от­кликов. Лидделл утверждает, что комбинация монотонности с постоянным бодрствованием приводит к «невротическому по­ведению» животного. Обе эти модели можно назвать скорее нейрофизиологическими, чем психологическими. Гантт (1953) для того, чтобы описать наблюдение, что собаки реагируют учащением пульса на УР еще длительное время после угасания секреционного и двигательного компонентов первичного условного рефлекса, разработал концепцию «шизокенеза», то есть расщепления условных рефлексов. Учащение сердечных сокра­щений в ответ на УР, предвещающий пищу, было сильнее, чем при мышечных усилиях, и сравнимо с сопутствующим сильно­му эмоциональному возбуждению. Гантт утверждает, что про­исходит расщепление мозговых процессов на те, которые уча­ствуют в вегетативных реакциях, и те, которое отвечают за двигательные рефлексы, что приводит к сохранению неадаптивной реакции в виде учащения пульса в ответ на УР. Его предположение о том, что невротическая собака « помнит своим сердцем», напоминает мысль Брейера и Фрейда: «Невротики страдают прежде всего из-за воспоминаний». Следует с осто­рожностью подходить к интерпретации реакции сердца, по­скольку отмечается как ослабление, так учащение сердечных сокращений. Без всестороннего изучения условий эксперимента и прошлого опыта организма не всегда легко предвидеть реак­цию (Lacey, 1963).

В настоящее время существует обширная литература о влия­нии лекарств, о раздражении током и ожидании обусловлива­ния эмоциональных откликов и избегания (Stephens and Gantt, 1956; Bragy, 1957; Bridger I Mandel, 1965; Sachs, 1967). Эти фак­торы могут усиливать эмоциональные реакции и ослаблять ре­акции избегания, индуцируя, таким образом, невротические со­стояния. Они также могут тормозить эмоциональные реакции и облегчать реакции избегания, побуждая к «неустрашимо­му» поведению. Эти наблюдения ценны не только тем, что они напоминают невротическое поведение и терапевтические про­цедуры, но и в связи с тем фактом, что методы обусловлива­ния и научения могут иметь подобный эффект.

Массерман (1964) считает, что ключевым моментом дости­жения невроза в его исследованиях является конфликт в сфе­ре мотивации между страхом и голодом. Он привел результа­ты опытов на восьмидесяти двух котах и на их основании при­шел к выводу, что ни само аверсивное раздражение, ни резкое ограничение жизненного пространства, ни механическое препятствование пищевому рефлексу не приводило к стойкому невротическому поведению. Однако Вольпе (1952) получил по­добные образцы невротического повеления, используя лишь неприятные раздражители, и утверждает, что конфликт не яв­ляется обязательным условием. Возможно, что противоречи­вые результаты вызваны различиями в проведении экспериментов и использованием более сильных защитных раздражи­телей в опыте Вольпе. Хотя Вольпе утверждает, что конфликт не является обязательным условием появления эксперимен­тального невроза, он все же признает, что амбивалентного сти­мулирования, призванного одновременно вызвать противопо­ложные реакции примерно одинаковой силы, достаточно для появления экспериментального невроза. Конфликтная ситуа­ция такого рода в состоянии вызвать эмоциональные реакции и предварительно сформированные рефлексы избегания (Fonberg, 1956). Хант (1961) считает, что есть основания для того, чтобы подвести конфликтную ситуацию к понятию за­щитного стимула, поскольку ее начало имеет признаки нака­зания, а завершение — награды. Подчеркнем, что бихевиористы, как и сторонники психодинамических теорий, считают, что конфликт может занимать важное место среди явлений, предшествующих выбору эмоциональных установок и установок избегания. В поведении котов Массермана, сталкивающихся с конфликтом между приближением и избеганием, бросается в глаза огромное поверхностное сходство с некоторыми ас­пектами невроза у человека. К этим симптомам относятся: не­определенный страх, двигательное беспокойство, вегетативные нарушения, чрезмерные реакции испуга, нарастающий страх в условиях, напоминающих опыт, отказ от пищи в замкнутом пространстве, рефлексы избегания и ритуальное поведение. Доллард и Миллер (1950) использовали анализ конфликта «при­ближение—избегание», которые сделал Миллер (1944), для соз­дания модели появления невроза у человека в результате нау­чения. Они считают, что большинство мучительных ситуаций в нашей повседневной жизни уходят корнями в конфликты, а не в отдельные влечения, и перечисляют множество эпизодов из детства и последующего опыта, когда нам приходится разли­чать очень похожие явления или примирять противоречивые влечения. Непонятно, почему конфликт или амбивалентное воз­буждение, не включающие вредных стимулов, вызывают аверсивную реакцию или страх. Нейрофизиологические теории, включая те, которые говорят о расщепляющем действии одно­временного побуждающего и тормозящего стимулирования, требуют дальнейших разъяснений. Бродхерст (1960) ссылается на закон Йеркса-Додсона и предполагает, что задания на слож­ное различение, используемые при создании эксперименталь­ных неврозов, могут вызвать слишком сильное, по сравнению с реальной необходимостью, усиление побуждения, что при­водит к чрезмерно эмоциональному поведению. Иетс в своей работе (1962) излагает результаты исследований, посвящен­ных изучению фрустрации и конфликтов.

Результаты исследования Соури и соавт. (1956) психосома­тических болезней убеждают в ведущей роли конфликта в ге­незисе психических расстройств. У крыс, столкнувшихся с кон­фликтом типа «приближение—избегание», связанным с го­лодом и ударами тока, наблюдалось больше случаев язвы же­лудка, чем у крыс, подвергавшихся только ударам тока или голоду.

До сих пор мы занимались главным образом условными эмоциональными рефлексами и рефлексами избегания, вызван­ными у животных в лабораторных условиях. Полученные там нарушения поведения в некотором отношении напоминают кар­тину невроза у человека. Одно из наиболее очевидных отли­чий экспериментального невроза у животных от человеческих невротических расстройств — участие в последних сложных когнитивных процессов. Язык и воображение могут давать та­кие направляющие реакции, которые в свою очередь вызыва­ют реакцию страха и избегания. Чтобы спровоцировать субъ­ективный страх или вегетативные реакции, достаточно пред­ставить себе жизненную ситуацию, вызывающую страх, или даже просто подумать о ней. Интроспекция и измерение веге­тативных реакций подтверждают, что появление страха связа­но с полученной словесной информацией или влиянием вну­шения, например: ожидание электрошока (Bridger, Mandel, 1964) и воздействие под гипнозом (Barker, 1965). Язык позволяет осуществлять семантическую и символическую генерализацию, в результате которой реакция, вызванная страхом, может рас­пространяться на многие другие стимулы. Речь, мышление и воображение делают возможным появление (иногда многократ­ное) эмоциональных реакций и реакций избегания в ситуаци­ях, совершенно не похожих на те, в которых произошло за­щитное обусловливание. Это не только значительно расширя­ет перечень обстоятельств, при которых могут возникать эмо­циональные реакции и реакции избегания, но и может быть их причиной стойкости к угасанию. Обусловливание и генерали­зация могут проходить вне сознания — некоторые данные сви­детельствуют о том, что таким образом возникают менее аде­кватные и более стойкие реакции (Lacey and Smith, 1954). Хеффердэйн (1962) подчеркивает особое значение направляющих реакций в поведении человека, напоминая, что все органы те­ла имеют рецепторы органов чувств. Поведение человека мо­жет в значительной степени управляться «внутренними» ука­заниями, производными мышления или какого-то соматиче­ского процесса, которые трудно отнести к каким-либо внеш­ним стимулам из окружения. Эриксон (1958), признавая, что обусловливание может происходить без участия сознания на вербальном уровне, не спешит интерпретировать это в рамках бессознательных механизмов. Другим способом присвоения эмоциональных реакций и реакций избегания без непосредст­венного воздействия психотравмирующих или возбуждающих стимулов является наблюдение. Подражание, как подчеркива­ет Бандура, является распространенным и эффективным ме­тодом научения, и страхи могут возникать этим путем. Джонс (1924a) описал ребенка, который приобрел реакцию страха при виде кролика, наблюдая за другим ребенком в этом же мане­же, который боялся кролика. Многочисленные опыты демон­стрируют возможность косвенного формирования обусловлен­ных страхов — путем наблюдения за моделью, проявляющей страх в присутствии данного объекта (Berger, 1962; Murphy, 1955; Miller, 1962, 1963; Bandura, 1965b; Bandura and Rothental, 1966). Открытие Майя (1950) и Хенгмана (1932) высокой кор­реляции между проявлениями страха у детей, их братьев и сестер и матерью, свидетельствует по крайней мере о сущест­вовании обстоятельств, способствующих их приобретению в результате наблюдения. Гипотезы, предложенные для объяс­нения невроза по принципу обусловленного страха еще не в состоянии объяснить многие факты. Даже если признать, что условные эмоциональные реакции и реакции избегания вызва­ны сильным аверсивным, или мягким, но многократным аверсивным, или, наконец, амбивалентным стимулированием, и ана­логичны неврозам у человека, все равно отсутствует единое общепринятое объяснение источника их возникновения и дли­тельности. Это связано с трудностью осознания, что фобические неврозы составляют лишь малую часть невротических рас­стройств в психиатрической практике. Если принять, что услов­ные рефлексы, вызванные страхом, часто сопутствуют различ­ным поведенческим рефлексам, обеспечивающим эффективное избегание и, следовательно, ослабление эмоциональных реак­ций (симптомов и защитных механизмов в психодинамической теории), сразу встает вопрос о переменных, которые опре­деляют выбор определенной невротической поведенческой ре­акции.

Влияние индивидуальных различий на поведенческие реак­ции в исследованиях неврозов свидетельствует о том, что их нельзя обойти молчанием. Существует множество доказательств того, что физиологические и психологические реакции в зна­чительной степени зависят от окружения. Большинство вы­дающихся исследователей признают роль особенностей лич­ности, обусловленных генетически или сформированных а ре­зультате прежнего опыта. Различные реакции собак Павлов (1927) объяснял существованием четырех типов личности, при этом он опирался на темпераменты, которые назвал Гиппо­крат: сангвинический, холерический, флегматический и мелан­холический. Айзенк (1957), также ссылаясь на Гиппократа, утверждал, что внепознавательные аспекты личности можно свести к двум категориям: невротичности и экстраверсии. Под понятием невротичности подразумевается некая врожденная предрасположенность, определяющая реактивность и устойчи­вость вегетативной нервной системы. Невротические расстрой­ства встречаются чаще у людей с высокой невротичностью в связи с тем, что их интенсивные эмоциональные реакции часто приводят к обусловливанию страха или провоцируют импуль­сивное поведение. Показатель «интроверсия — экстраверсия» на шкале Айзенка характеризует легкость обусловливания, ко­торая зависит от не определенного четко равновесия между торможением и возбуждением в мозге. У интровертов обу­словливание проходит легко в связи с преобладанием возбуж­дения, в то время как у экстравертов — сложнее, в связи с пре­обладанием торможения в мозговых процессах. Опыты пока­зали, что быстрота классического обусловливания моргания зависит от таких особенностей личности, как тревожность (Spence, 1964) и интроверсия (Eysenck, 1957; Franks, 1960). Ай­зенк считал, что у интровертов с высоким уровнем невротич­ности часто возникают дистимические расстройства (страхи, фобии, депрессия, навязчивые идеи), а у экстравертов чаще развиваются расстройства истерического и психопатического характера. Айзенк собрал множество доказательств для под­тверждения своей теории. Тем не менее, результаты некото­рых исследований не только не подтверждают, но и противо­речат его теории. Дэвидсон и соавт. (1964, 1966), а также Беккер и Маттесон (1961) не установили ожидаемую корреляцию между обусловливанием кожно-гальванической реакции и интроверсией. Бант и Бэрендрегт не смогли найти общего фак­тора обусловливания. Несмотря на это, Айзенк считал, что результаты этих экспериментов не опровергают окончательно его теорию, которую можно принять как пробную (Eysenck, 1965; Eysenck and Rachman, 1965). В более поздних исследова­ниях (Kelly и Martin, 1969; Martin, Marks, Marks and Gelder, 1969) не удалось установить ожидаемую корреляцию между невротич­ностью и вегетативной реактивностью, а также между интро-версией и легкостью обусловливания. Теория структуры лич­ности Айзенка продолжает стимулировать дальнейшие иссле­дования и позволяет выдвигать гипотезы, которые можно про­верить. То, что появление новых открытий приведет к необхо­димости внести в эту теорию определенные изменения, не уменьшает ее актуальной ценности. С клинической точки зре­ния можно предположить, что характер и сила вегетативной реактивности являются важными факторами как при психосо­матических расстройствах (Lacey and Smith, 1954), так и при невротических неврозах и фобиях. Результаты исследования Ладера и соавт. (1967) кожно-гальванической реакции у боль­ных с затяжными паническими состояниями и агорафобией указывают на более высокий уровень возбуждения и более медленное привыкание, а исследования Келли и Уолтера (1968) показали, что у этих больных кровь через предплечье течет быстрее, чем у больных с единичной фобией и у здоровых индивидов из контрольной группы. Некоторые авторы (Lader and Mathews, 1968; Snaith, 1968) придерживаются мнения, что высокий уровень возбуждения пациентов с паническими со­стояниями и агорафобией сильнее влияет на продолжитель­ность расстройств, чем травма, вызвавшая обусловливание в данным случае. Напротив, у индивидов со своеобразными фо­биями психотравмирующее обусловливание является наибо­лее важным фактором.

Итак, теоретически можно объяснить по крайней мере часть разнообразных нарушений поведения и факт их появления толь­ко у части популяции, которая подвергалась воздействию при­мерно одинаковых факторов среды, влиянием переменных лич­ности на научение. То, что было сказано о процессе научения, относится прежде всего к острому неврозу и относительно обособленным фобическим реакциям, а обе эти категории не охватывают большинства больных, встречающихся в клиниче­ской практике. Найти источник многих отдельных фобий не­возможно; после интервью всегда остаются некоторые сомне­ния насчет подлинного значения биографических фактов. Па­циент может не помнить источника или даже не осознавать наличия важных стимулов, вызывающих страх.

Можно предположить, что к важным факторам, опреде­ляющим выбор объекта фобии, относятся: частота воздейст­вия стимула и интенсивность первичного защитного стимула, сила побуждения, переменные личности, возраст и характер стимулов окружения во время обусловливания. По всей веро­ятности, условными защитными стимулами становятся чем-то выделяющиеся стимулы и те, которые прежде вызывали тре­вогу. Условными аверсивными стимулами могут стать люди, например кто-то из родителей или учитель, который наказы­вает или отвергает ребенка, особенно если он делает это час­то. В этом случае генерализация на других взрослых людей или людей, обладающих властью, может привести к серьезным нарушениям межличностных связей. Когда условными авер­сивными стимулами становятся скрытые реакции, например желания, мысли, фантазии или реакции, воздействующие на внутренние рецепторы, может не быть ни одного очевидного внешнего раздражителя, а также никаких следов происхожде­ния страха в сознании больного. Если условного, скрытого, вызванного реакцией, которая является частью другого реф­лекса, аверсивного стимула можно избежать так же, как внеш­него, то понятие «репрессии» приближается к понятию услов­ного избегания стимула восприятия. Неопределенный страх может быть вызван обширной генерализацией стимула и пер­вичным обусловливанием в какой-либо из перечисленных вы­ше ситуаций. Детерминирующими переменными будут сила и частота обусловливания аверсивной реакции, а также быстро­та обусловливания, свойственная данному индивиду. Кроме то­го, УР, вызывающий страх, может увеличивать силу безуслов­ной реакции на другие аверсивные раздражители (Brownet et al., 1951). Некоторые составляющие УЭР могут действовать как исходные, «направляющие» защитные стимулы. Например, ве­гетативные и двигательные реакции могут вызывать боли внут­ренних органов, спазмы бронхов, тошноту и рвоту, что в свою очередь вызывает страх. Этот процесс во внутренних органах напоминает самоотражающую систему, реверберирующую импульсы, для описания которых часто используется понятие нейрофизиологической системы или силы привычки. Некото­рые эмоциональные реакции связаны с физиологическими про­цессами, которые длятся дольше и менее эластичны, чем дру­гие реакции, поэтому они могут еще долго сохраняться после прекращения первичной стимулирующей ситуации. Например, изменение выделения кортизола и увеличение надпочечников может быть растянутым или прогрессирующим и привести к патологическим изменениям или к смерти, несмотря на выход организма из ситуации, в которой, по всей вероятности, дей­ствует такой раздражитель. Подопытные животные умирали в клетках, в которых уже жили другие животные (Clarke, 1953; Barnett, 1958). Другой пример — опыты Брэди и соавт. (1958), в которых обезьяны умирали после воздействия психотравмирующего обусловливания избегания. Независимо от этих веге­тативных и внутренних реакций, которые сами могут иметь признаки защитного или приобретенного побуждения, факто­ром, поддерживающим продолжительный, неопределенный страх, может быть повторяющееся воздействие аверсивных фак­торов из внешней и внутренней среды. Вольпе (1958) считает, что страх может быть обусловлен по отношению к «окружаю­щим аспектам переживаний», таким, как ощущение простран­ства, времени и своего тела. В состав условной реакции может входить «пережевывание» неприятных и тревожных мыслей и образов, которые усиливают страх, Он также может скры­ваться в тени приближающейся конфликтной ситуации, на­пример брака помимо воли.

Не возникает проблем теоретического объяснения появле­ния неопределенного и устойчивого страха, Однако общий ха­рактер многих предлагаемых теорий защищает их от попыток экспериментального опровержения, поэтому прогностическая ценность таких теорий невелика. Даже если принять, что нев­ротические расстройства часто являются результатом реак­ций страха на вредные или противоречивые раздражители, тре­буется объяснить, по какому принципу появляется тот, а не иной симптом. В модели психотравмирующего научения избе­гания конечное поведение может быть произвольной комбина­цией эмоциональных и оперантных реакций избегания. Вместе со страхом и его вегетативными проявлениями могут появиться различные двигательные реакции. При экспериментальных нев­розах у животных и неврозах у человека наблюдается «застывание», отступление, двигательное возбуждение и возобнов­ление прежних реакций избегания.

Для понимания развития и содержания симптомов важно идентифицировать тип стресса, который их вызвал, и реакции индивида на них. В раннем детстве часто возникают ситуации, способствующие появлению защитного обусловливания. Од­нако трудно найти хотя бы предположительные источники. Фрейд писал, что реконструкция при помощи психоаналити­ческого метода, как и всякого исторического метода, удастся только в ретроспективе. Чтобы установить связь между «тре­нингом», полученным в детстве, и личностью и поведением взрослого, необходимо проводить проспективные исследова­ния. Многие занимались этим вопросом. Большинство ставило на первый план значение характера отношений «мать - ребе­нок». Боулби (1951) разработал концепцию материнской депривации в младенчестве, которая якобы является причиной развития эмоционально холодной личности преступника. От­сутствие материнского тепла якобы лишало ребенка возмож­ности испытать любовь и доверие и, следовательно, научиться этим чувствам по отношению к матери. Последующая генера­лизация препятствовала установлению позитивных отношений с людьми. Со времени появления оригинального утверждения Боулби появилось много исследований на тему разлуки с ма­терью. Было установлено, что она не обязательно приводит к нарушениям личности или к невротическим расстройствам; а если они и появляются, то эффект не является специфичным, поскольку с таким же успехом могут возникать другие психи­ческие расстройства (WHO, 1962). Существует обширная ли­тература о последствиях оставления ребенка матерью, и пред­ставленные в ней выводы неоднозначны (Dennehy, 1966; Granville-Grossman, 1968). Тем не менее, некоторые данные сви­детельствуют о том, что нарушения личности, депрессивные расстройства и нарушения, ведущие к самоубийству, связаны с разлукой с матерью в детстве. Сторонники теории научения говорят, что отсутствие надлежащего «тренинга» в детстве может привести к появлению психических расстройств. Если в развитии человека наблюдаются — аналогичные обнаружен­ным у других видов — критические периоды, то эти расстрой­ства могут быть устойчивыми. Хорошо известный эксперимент Харлоу (1963) с обезьянами, воспитанными без матерей и свер­стников, проливает свет на изменение поведения, которое потенциально могут вызвать превратности судьбы в детстве. Изо­лирование обезьян-младенцев на восемнадцать месяцев при­водит к продолжительным нарушениям социального и гетеро­сексуального поведения. Однако настолько далеко идущие на­рушения нормального детства очень редки и не могут быть распространенной причиной неврозов у людей. А вот оставле­ние, отвержение и непоследовательность родительской опеки случаются чаще, и можно предположить, что они приводят к психическим расстройствам. Выясняется, что проверка этих гипотез связана с огромными методологическими трудностя­ми, поэтому не удалось установить простую зависимость меж­ду типом воспитания и типом психического расстройства.

Хьюитт и Дженкинс (1946) описали три модели ненормаль­ного поведения детей в клинике штата Мичиган. Наблюдалась явная корреляция этих моделей с типами воспитания родителя­ми. Асоциализированная преступность была связана с отказом родителей от ребенка, а социализированная преступность — с недостаточной опекой, а не с отказом. Чрезмерная строгость родителей приводила к невротическому поведению ребенка. Впе­чатления клинициста часто дают основания поддерживать ги­потезу о существовании такой зависимости, хотя в недавно пред­принятых исследованиях мальчиков из исправительного учреж­дения с целью ее проверки не удалось выделить отдельных моделей воспитания, которым следовали родители (Field, 1967). Этиология невроза остается неясной. Навязчивые состоя­ния могут появляться при органических поражениях мозга, де­прессиях и шизофрении, а их течение зависит от сопутствую­щего психического заболевания. Определение симптомов на­вязчивых состояний у человека основано на определяемых на практике признаках: субъективном принуждении и желании про­тивостоять ему (Lewis, 1957); в результате они не охватывают многих повторяющихся действий, ритуалов и «рефлексов».

Для вызова фиксированных реакций (стереотипного пове­ления) у животных использовались различные методы. Мейер (1949, 1956) обнаружил, что у большинства крыс отмечается стереотипное поведение в ситуации, когда они оказываются перед выбором между нерешаемым заданием на дифференци­рование и воздействием вредных раздражителей. Стереотип­ное поведение может сохраниться даже тогда, когда задание стало решаемым, действие вредных раздражителей прекрати­лось и был усвоен правильный ответ. Для устранения стереотипного поведения требовались специальные методы. Продол­жительность и стойкость к угасанию этих стереотипов наво­дит на мысль о психотравмирующем научении избегания. Сле­довательно, основное влияние на стойкость этих реакций мо­жет иметь факт использования в описанных опытах вредного раздражителя. Иначе говоря, любой двигательный компонент активной реакции избегания, часто возникающий в связи с при­родой стимулов или уровня влечения организма, может по­явиться в виде повторяющейся или закрепленной реакции, и влиять на него будут те же параметры, которые воздействуют на обусловливание избегания. Важными детерминирующими факторами являются: сила аверсивных или конфликтных раз­дражите-лей, полученное прежде подкрепление, уровень побуж­дения и индивидуальные различия. Аверсивные раздражители увеличивают силу инструментальных реакций избегания, об­разованных ранее с использованием отрицательного подкреп­ления, и если относятся к мягким, то могут выполнять роль дифференцирующего различительного указателя, который спо­собствует усилению инструментальных реакций, образованных при помощи награды (Solomon, 1967).

Упомянутые выше практические работы касались научения избегания и уменьшения страха. Другой пример образованных во время экспериментов повторяемых двигательных реакций является «суеверное» поведение, вызванное у голубей с по­мощью оперантного обусловливания. Это выглядит следую­щим образом: обусловливаются случайные двигательные реак­ции, совпадающие по времени с подкреплением, и голубь на­чинает проявлять на первый взгляд бессмысленное «ритуаль­ное» поведение. Возможно, что это соответствует таким ри­туалам и у людей: манерность, а также повторение лозунгов и мыслей, которые появляются благодаря связи в прошлом с положительным подкреплением. Слишком раннее появление под­крепления потребительского поведения в цепочке реакций мо­жет вызвать у птиц на первый взгляд бессмысленные и неадап­тивные двигательные реакции (Hinde, 1960). Другой метод об­разования стереотипного поведения описал Бергсон (1967). Шим­панзе, воспитывавшиеся в изоляции, раскачивали туловище так, как это делают дети с отставанием в развитии. Это стереотип­ное поведение наблюдалось чаще, когда возрастал уровень страха и когда животные находились в суровых и затруднительных условиях. Можно предположить, что повторяющиеся и, по всей вероятности, мешающие двигательные реакции могут быть од­ной из реакций избегания или приближения.

В компульсивно-обсессивном поведении человека важное место занимает когнитивная составляющая. Навязчивые мыс­ли или ритуалы часто могут быть реакциями избегания в связи с тем, что их исполнение уменьшает страх, а попытка проти­востоять им — усиливает его. Например, пациент может мыть руки десять раз, чтобы избавиться от тревоги и мысли о том, что его руки заражены и поэтому он может заразить каждого, кто прикоснется к тому, к чему прикасался он. Однако ритуал мытья рук вторичен по отношению к мысли о заражении (Lewis, 1957), и, по-видимому, именно эти вторичные симптомы явля­ются реакциями, уменьшающими страх. Остается найти источ­ник мании заражения (первичный симптом). Некоторые обсессивные симптомы, например опасение, что можно быть уби­тым, могут быть когнитивной составляющей, обусловленной ранней эмоциональной реакцией, но часто опасению не пред­шествует ни один стимул, вызывающий страх. Интероцептивные, то есть внутренние, стимулы, о которых больной часто не имеет никакого представления, могут действовать как услов­ные стимулы, вызывающие страх. Так или иначе (есть разно­гласия в оценке роли генерализации бессознательных услов­ных стимулов), проблема значения понятийной составляющей, ее повторения и устойчивости до конца не выяснена. У взрос­лых невроз бывает обычно у пациентов, любящих порядок, отличающихся добросовестностью, высокими этическими нор­мами и нерешительностью (Kretschmer, 1934; Pollit, 1960; Inram, 1961; Rosenberg, 1967). Компульсивные ритуалы, которые вы­полняет больной, отчасти напоминают магическое и суевер­ное мышление маленьких детей, а также обряды, сопутствую­щие табу (Freud, 1918; Flugel, 1945). Сопоставив эти наблюде­ния, можно предположить, что компульсивное поведение яв­ляется выученной реакцией избегания конфликтной ситуации того типа, который встречается в детстве, когда появление какого-либо влечения рождает тревогу, связанную с трудно­стью уменьшения этого влечения, поскольку она носит при­знаки наказания, а значит, вызывает страх. Выбор «магиче­ского», «суеверного» или «ритуального» типа избегания мо­жет зависеть от факторов развития, поскольку они входят в поведенческий репертуар детей и примитивных сообществ в момент конфликта между сближением и избеганием.

По мнению Метцнера (1963), помещая источник конфликта в детство, психоаналитическая теория позволяет найти значе­ние содержания симптомов, но она не может ответить на вопросы о том, что им предшествует и что их поддерживает. Эти симптомы навязчивых мыслей, которые, по всей вероят­ности, вызваны аверсивными раздражителями из окружения, можно отнести к группе психотравмирующих наученных ра­нее реакций избегания. Но Метцнер признает, что это отнюдь не удовлетворительное объяснение «сумасшедших» и на пер­вый взгляд «бессмысленных» ритуальных действий, появляю­щихся в ответ на тревогу, вызванную «внутренними» коман­дами и импульсами. Возможно, есть сходство между этими случаями и результатами аналоговых исследований, в кото­рых или наказание «вслепую», или наказание при реакции из­бегания приводят к ее закреплению. Метцнер считает, что ре­акцией ребенка (который научился верить, что «грязные» мыс­ли можно смыть, как обычную грязь) на беспокойство, свя­занное с сексуальными импульсами, может быть мытье рук. Мытье рук лишь на некоторое время уменьшит тревогу, а за­тем сексуальные импульсы вновь повторятся. Реакции избега­ния не получается, мытье рук закрепляется и становится ри­туалом, искажающим поведение. Случайно мытье рук может совпасть по времени с уменьшением беспокойства. Это спора­дическое подкрепление увеличит стойкость к угасанию.

Можно предположить, что некоторые истерические реак­ции следуют по линии парадигмы психотравмирующего науче­ния избегания. Часто совершенно очевидная психотравмирующая ситуация вызывает истерические симптомы, как в случае военных неврозов (Grinker and Spiegel, 1945) и неврозов, вы­званных стихийными бедствиями. Симптомы могут появиться одновременно с сильным страхом или паникой, они могут так­же сопровождаться характерным спокойствием — bellе indifference. В последнем случае речь может идти об эффективной реакции избегания страха: тот факт, что устранение истериче­ских симптомов может привести к обнаружению страха, гово­рит в пользу такой интерпретации (Freud, 1909; Dollard and Miller, 1950; Brady and Lind, 1961). Когда страх и истерические симптомы появляются одновременно, они обеспечивают толь­ко частичное избегание. Вольпе (1958) считает, что истериче­ские симптомы выступают как реакции избегания на стресс так же, как симптомы страха, но у некоторых людей и в некоторых ситуациях истерические симптомы выходят на первое место. Айзенк (1957) полагает, что замещение симптомов страха истерическими симптомами при реакции на стресс встречает­ся чаще у экстравертов, чем у интровертов, в связи с тем, что более быстрое торможение у первых облегчает «блокирова­ние» и другие неактивные реакции, например паралич, и пре­пятствует появлению более активных реакций избегания. Кли­нические данные позволяют предположить, что истерия отно­сится к пороговым явлениям: вместе с нарастанием стресса учащаются истерические реакции. Истерические симптомы чаще возникают в детстве, в состояниях ограниченного сознания и при повреждениях головного мозга. В связи с этим появление истерии может сопутствовать некоторым типам внушаемости. Не исключено, что истерические симптомы одновременно яв­ляются не наученной и условной реакцией на психотравми-рующие ситуации. Могут играть роль следующие переменные: особенности личности, степень зрелости и уровень сознания. Некоторые «глобальные» истерические симптомы, например амнезия и помрачение сознания, могут быть недифференци­рованными и безусловными реакциями на сильный страх. Со­вершенно неясно, по какой причине появляются отдельные ис­терические симптомы. Иногда кажется, что они имитируют симптомы, которые были у больного во время пережитого ор­ганического заболевания или которые он видел у других. На­пример, истерическая афония может появиться после воспале­ния гортани или после встречи с человеком с хриплым голосом из-за рака гортани. Психоаналитическая теория учитывает сим­волическое значение симптома по отношению к подавленному импульсу влечения.

В рамках теории научения можно описать сохранение спе­цифичных истерических симптомов по принципам оперантного обусловливания. На истерический симптом (оперантная ре­акция) в начале истерической реакции может влиять наличие дифференциальных стимулов и награждения больного в про­шлом, но его дальнейшие развитие будет зависеть от подкреп­ления положительными стимулами (например, преимущества от болезни) и избегания отрицательных стимулов (например, тещи). Оперантное подкрепление - эквивалент «вторичной пользы» в психоаналитической терминологии. «Первичную пользу» можно перевести на язык теории научения благодаря функции реакции избегания, в результате которой уменьшается страх, вызванный стимулом, не полностью осознаваемым больным. Объяснение истерических реакций в контексте со­циальных ролей и коммуникации можно подвести под пара­дигму оперантного обусловливания.

Психосоматические заболевания (болезни с более или ме­нее явной соматической патологией, при которых психические факторы могут играть важную роль в появлении и сохранении симптомов) можно включить в рамки теории научения, если учесть генетические и конституционные факторы. Хорошо из­вестные, но обычно обратимые вегетативные и гормональные составляющие страха и других эмоциональных реакций часто могут приводить к стойким изменениям в тканях. Другими сло­вами, рост кровяного давления, сопутствующий страху, мо­жет закрепиться, длительная гиперемия слизистой оболочки желудка и кишечника при одновременном увеличении выделе­ний кортизола может привести к кровотечению и хронической язве. Если это действительно так, то некоторые ситуации при научении, вызывающие продолжающийся страх, могут привести к психосоматическим расстройствам. Одно из обязательных условий психосоматического заболевания — интенсивное, во­зобновляющееся или продолжительное, воздействие аверсивных раздражителей или конфликтной ситуации. Один из спор­ных вопросов в психосоматике — «выбор органа». Почему появляется язва двенадцатиперстной кишки, а не повышенное давление? Почему возникает colitus ulcerosa, а не невроз, вы­званный страхом? Сторонники теории научения вновь ссыла­ются на индивидуальные различия, вытекающие из переплете­ния наследственности, конституции и жизненного опыта. Ин­дивидуальные различия моделей вегетативных реакций возни­кают в возрасте шести лет и сохраняются в течение жизни. Утверждают также, что данный индивид по-разному реагиру­ет на стрессы разных типов (Lacey and Lacey, 1958; Lacey et al., 1963). Различия в протекании психосоматических заболе­ваний можно успешно объяснить существованием индивиду­альных различий в сфере моделей и интенсивности вегетатив­ных реакций. Некоторые данные достаточно убедительно сви­детельствуют о связи между моделью вегетативной реакции пациента и психосоматическими симптомами (Malmo and Shaagas, 1949; Malmo и соавт., 1950).

Условные эмоциональные реакции могут вызывать психо­соматическое заболевание, что подтверждается опытами на животных, психотравмирующее обусловливание избегания вы­зывало язвы пищеварительного тракта у обезьян из экспери­ментальной группы, чего не наблюдалась у обезьян из кон­трольной группы (Brady et al., 1958). После создания для крыс конфликтной ситуации между приближением и избеганием Sawray и соавт. (1956) обнаружили у них пищеварительные язвы. Хотя явления, которые наблюдал Лидделл (1960), не от­носятся к психосоматическим заболеваниям, взаимное участие в их возникновении обусловливания и разлуки с матерью ос­тается невыясненным, все же стоит привести результаты его экспериментов. Часовое воздействие на ягнят и козлят стрессогенного обусловливания во время отделения их от матерей приводило к торможению развития и быстрой смерти.

Экспериментальные и клинические данные свидетельству­ют о том, что некоторые психосоматические расстройства вы­зываются суммарным эффектом аллергии и эмоций. Приступы астмы и сенного насморка порождались совокупным воздей­ствием пыльцы цветов, рассеянной в воздухе, и страха, вы­званного во время разговора, причем ни один из этих факто­ров по отдельности не вызывал приступов. Приступы астмы были обусловлены целым спектром стимулов, включая фото­графию коня и фотографию матери пациента (Decker and Groen, 1956; Matcafe, 1956). Это показывает, каким образом психосо­матические расстройства могут быть вызваны «психогенными», прежде индифферентными, стимулами путем классического обу­словливания, генерализации стимула и обусловливания высше­го порядка. Оперантное обусловливание также может играть роль в психосоматических расстройствах. Turnbull (1962) опи­сывает этиологию бронхиальной астмы и приводит схему пред­положитель-ного влияния классического и инструментального обусловливаний.

Некоторые виды алкоголизма и пристрастия к лекарствам также пытаются описать как приобретенное поведение, осно­вой которого являлся бы страх, а уменьшение страха — под­держивающим фактором. Алкоголизм был вызван эксперимен­тальным путем у животных (Conger, 1956). Центральным мо­ментом описания наркомании в теории научения является по­нятие уменьшения страха; подкрепление поступает через фар­макологическое воздействие, условное подкрепление и соци­альную среду. Уиклер (1968) сообщает, как обусловливание может вызвать рецидив.

Наши размышления касались главным образом расстройств, которые характеризуют достаточно отчетливые модели пове­дения. В этой области могут пригодиться наблюдения за ана­логичной, по нашему мнению, моделью невроза у животных, прежде всего касающиеся страха и реакции избегания. Одна­ко нарушения в поведении у человека, как правило, сложны, выступают на некоем социальном фоне и находятся под влияни­ем когнитивных факторов. В этой системе не всегда отмечается косвенное влияние страха и реакции его избегания. Хотя депрес­сивные состояния относятся к наиболее частым психическим рас­стройствам, до сих пор почти не было попыток описать их с точки зрения теории научения. Одно из препятствий — трудно­сти, связанные с нозологией. Не существует общепринятой классификации депрессивных расстройств. В некоторых рабо­тах (Lewis, 1966) депрессивные и маниакальные расстройства отнесены к группе аффективных расстройств. Кроме того, не утихают споры о четком разделении эндогенной и реактивной депрессии (см. Kendall, 1968). Разумеется, в некоторых депрес­сивных состояниях генетические и конституционные факторы могут иметь большее значение, чем экзогенные факторы, а дру­гие можно рассматривать как реакцию данной личности, сфор­мированную при определенных условиях в прошлом на особо­го рода социальный стресс. Депрессивные состояния характе­ризуются низкой самооценкой, физиологическими изменениями и явными поведенческими симптомами в виде апатии. Дела­лись предположения, что это может быть, по сути первичная биологическая реакция на ожидаемое или актуальное лише­ние чего-либо, которая носит адаптационный характер, по­добно тому как своего рода противоположная ей реакция, вы­званная страхом перед ожидаемой или фактической опасно­стью, подготавливает организм к борьбе или к бегству. Психо­аналитики обратили особое внимание на тот факт, что траур по сути является периодом реадаптации. Многие авторы тща­тельно анализировали происхождение и утилитарные аспекты эмоций (Stand, 1914; Engel, 1962), и можно точно разграни­чить чувства вины, стыда, беспомощности и безысходности. Психоаналитическая теория (Abraham, 1911; Freud, 1917) про­водит параллель между страхом и печалью, с одной стороны, и страхом и депрессией -с другой, на том основании, что первые являются реакцией на внешнюю опасность или утрату, а вторые — реакцией на неизвестную или неосознаваемую опасность или утрату. Теория учения, в свою очередь, больше ин­тересуется разграничением безусловных и условных эмоцио­нальных реакций, чем источником стимулов, которые их вы­зывают.

Однако, рассматривая этиологию депрессии, трудно сосре­доточиться на ее явных поведенческих проявлениях, посколь­ку часто на первый план выдвигается пронзительное и, воз­можно, гипертрофированное чувство вины. В многочисленных психоаналитических концепциях депрессии часто акцентиру­ется значение амбивалентности чувств пациента по отноше­нию к умершему («утрата объекта»), что нередко вызывает чувство вины и самообвинения. Иногда пациент может зайти так далеко, что думает, будто он отвечает за эту смерть и заслуживает наказания. От осиротевших пациентов часто мож­но услышать такие ответы, иногда принимающие форму ма­нии. 8 случае менее острых реакций пациент может и не ощу­щать чувства вины, но психоаналитики считают, что в этом случае они скрыты в его подсознании.

При исследованиях депрессии в значительно меньшей сте­пени, чем при изучении страха, использовались опыты над жи­вотными. Одна из причин — неуверенность в существовании аналога депрессии человека у животных. Сенай (1966) описы­вает возможные экспериментальные модели и опыт, в кото­ром некоторые поведенческие свойства депрессии появились у собак в связи с потерей ежедневного контакта с эксперимен­татором. Хебб (1947) описывает «депрессивное» состояние шимпанзе, по-видимому, возникшее само по себе. Этологи раз­мышляют, насколько отвечает депрессии поведение животных, теряющих позицию в иерархии. Возникают сомнения, связаны ли каким-то образом с депрессией «гипнотические» или «за­торможенные» состояния у животных, вызванные в некото­рых экспериментах, основанных на обусловливании по методу Павлова.

Бихевиористы сосредоточили внимание на наблюдаемом ог­раничении и уменьшении поведенческих реакций. Скиннер (1953) считает, что ограничение поведенческого репертуара может наступить в результате полного угасания оперантных реакций (абулия) или действия схем недостаточного подкрепления. Ферстер (1965) полагает, что депрессия может быть следстви­ем или резкого изменения всего стимулирующего фона, про­исходящего при смерти родственника, являвшегося источником общего подкрепления, или неожиданной потери ориента­ции в этом фоне, что в результате приводит к избеганию инди­видом положительного подкрепления — это своего рода нака­зание. Страх и депрессия часто появляются вместе. Причину этого можно искать в одновременном отсутствии эффектив­ных реакций избегания и любого положительного подкрепле­ния. Однако при интерпретации депрессии на основе принци­пов инструментального обусловливания остается без внима­ния проблема резкого уменьшения столь широкого спектра оперантных реакций. Это явление нуждается в объяснении, поскольку оно приобретает непропорционально большие раз­меры по отношению к уменьшению награждения или усиле­нию наказаний, которые могут привести к временному подав­лению. Эту проблему рассматривал с теоретической точки зре­ния Лазарус (1968а), который впоследствии описал клиниче­ские методы лечения депрессивных состояний.

Из клинической практики известно, что если начало де­прессивного состояния связано с некоей социальной ситуаци­ей, то это чаще всего расставание с кем-то или потеря важно­го «объекта», например ценного знакомства, здоровья, долж­ности или денег. Причиной повышенной восприимчивости к потерям при трудностях в установлении новых знакомств — то есть в обеспечении альтернативных источников подкрепле­ния — может быть обусловливание в раннем периоде жизни. Многие авторы подчеркивали значение эмоциональных связей матери и маленького ребенка для его дальнейшего развития (Bomlby, 1961). Одним из видов психических расстройств, ко­торые могут проистекать отсюда, являются депрессивные ре­акции, хотя частота их возникновения остается спорным во­просом (например, WHO, 1962; Dennehy, 1966; Granville-Grossman, 1968). Рассматривая депрессивные реакции после рас­ставания через призму теории научения, можно сказать, что они генерализируются на другие стимулы — поэтому депрес­сивные реакции будут появляться в ответ на различные соци­альные ситуации, не имеющие признаков значимой потери. Один из распространенных примеров условных реакций — «реак­ции годовщин», когда наблюдается рецидив депрессии в го­довщину расставания.

Этиология сексуальных отклонений остается неясной. Учи­тывается взаимное воздействие многих факторов, детермини­рующих их возникновение. К ним относятся: влияние наследственности, хромосомные аберрации, патологические измене­ния в мозге, гормональные нарушения, тип личности и соци­альные факторы. У млекопитающих и человека половое влече­ние проявляется в различных типах поведения. Это разнооб­разие, а также продиктованное влиянием культуры различное отношение к сексуальному поведению говорят о том, что со­циальный опыт должен существенно влиять на формирование у индивида предпочтения к способам удовлетворения своего влечения. Некоторые сторонники теории научения полагали, что свойственный данному индивиду сексуальный интерес может возникать по принципу научения на единственном опыте — при первом сексуальном опыте, поскольку сексуальные действия носят самоподкрепляющий характер. Однако если бы так бы­ло, то гомосексуальные склонности у взрослых встречались бы чаще и были бы ярче выражены у взрослых, чем это отме­чается в действительности. Позже Мак-Гуайр (1965) предпо­ложил, что научение заключается в подкреплении фантазий, предшествующих оргазму при мастурбации, и что выбранная фантазия является первым истинным опытом полового возбуж­дения. Достоинство этой теории состоит в том, что она объяс­няет постепенное присвоение специфичных сексуально возбу­ждающих стимулов и отторжение других. Однако неизвестно, от чего зависит выбор первого сексуально возбуждающего сти­мула. Тем не менее, многие различия в широком спектре сексу­ального поведения можно объяснить защитным обусловлива­нием или обусловливанием, связанным с желанием. Рахман (19-66с) добился состояния, аналогичного фетишизму, с помощью классического обусловливания: он показывал фотографию чер­ной женской туфельки вместе с фотографией привлекатель­ной обнаженной женщины. Трансвестизм и эксгибиционизм могут возникать в результате ощущений, напоминающих та­кое обусловливание. Однако сила влечения к обычному гете­росексуальному половому акту достаточно высока, чтобы он оставался основным действием в сексуальной активности по­давляющего большинства взрослых. В тех случаях, когда это не так, можно предположить, что индивид прежде подвергал­ся защитному обусловливанию по отношению к обычному ге­теросексуальному половому акту, а также положительному подкреплению других сексуальных реакций. Поведение сбли­жения может быть приостановлено из-за отсутствия научения (например, обезьяны Харлоу) или торможения в результате более раннего наказания или отторжения. Возможно, что не­которые отклонения в сексуальном поведении могут в опреде­ленной степени носить компульсивный характер, хотя ощуще­ние субъектом признаков принуждения достаточно редки. Это поведенческое сходство привело Метцнера (1963) к размыш­лениям о том, что некоторые виды отклоняющегося сексуаль­ного поведения не могут быть приобретены и закреплены по принципу функционирования в двойной роли реакции прибли­жения и избегания. Результатом наказания других сексуаль­ных реакций может стать «компульсивная мастурбация», по­скольку онанизм позволяет избежать наказуемого поведения и одновременно понижает половое влечение. При клинической оценке следует искать как факторы, которые могут тормозить нормальное гетеросексуальное поведение, так и факторы, опре­деляющие выбор других направлений сексуальной активности. Гомосексуализм можно анализировать как с точки зрения сек­суальной фобии к женщинам, так и полового влечения к муж­чинам.

При психических расстройствах часто отмечаются импо­тенция и фригидность различной степени. Они могут сопутст­вовать многим синдромам депрессии или шизофрении. Однако можно предположить, что чаще они являются следствием ост­рой и обратимой реакции на стрессовую ситуацию или связа­ны с более обширными нарушениями личности либо невроти­ческими расстройствами. В первом случае их причиной часто может быть страх, вызванный защитным обусловливанием. Не­удачное половое сношение, боль, критика или чувство вины и страх, испытанный ранее, вполне достаточны для того, чтобы обусловить реакцию страха, возникающую при последующих попытках вступить в половой акт. Те, у кого импотенция или фригидность сопровождается другими невротическими сим­птомами, возможно, прошли через более глубокий процесс за­щитного обусловливания, вызванный наказанием или конфлик­том в сфере гетеросексуального поведения или межличност­ных отношений. Результатом могло стать или приобретение альтернативных реакций, например гомосексуализма, или пол­ное подавление явной сексуальной активности.

Принципы оперантного обусловливания могут стать клю­чом к пониманию механизма многих нарушений поведения у детей и психопатии у взрослых. Приступы безудержной зло­сти и другие виды агрессивного поведения могут развиваться в результате неправильного использования подкрепления, ко­гда «конструктивное» поведение не награждается и внимание воспитателей и родителей привлекает только «нехорошее» по­ведение. Таким образом, ребенок учится, что можно получить награду — угощение и опеку — в результате такого поведения, а «правильное поведение» в его сознании связано с отсутстви­ем интереса и наград. Непоследовательное использование под­крепления может привести к тому, что ребенок будет прояв­лять беспокойство или торможение в тех случаях, когда он пе­рестает понимать, что получит за свое поведение — наказание или награду. Он находится в состоянии растерянности, в ко­тором невозможно научение дифференцирования. Такие си­туации могут приводить к интенсивным эмоциональным реак­циям вместе с гормональным сопровождением (Mason et al., 1966). Детство, несомненно, является периодом особой вос­приимчивости, поскольку слабый уровень развития восприятия и языка препятствует полноценному приобретению навыка тон­кого дифференцирования.

Преступное и психопатическое поведение детей и взрос­лых может также сохраняться из-за неправильных схем под­крепления. Немедленная награда в виде украденных денег или угнанного автомобиля и дружеское одобрение ровесников или сообщников в состоянии перевесить чашу весов, если на вто­рой находится далекое наказание в виде тюрьмы или штрафа. В результате исследований преступников и психопатов оказа­лось, что в их семьях намного чаще, чем ожидалось, возника­ли проблемы. Из этого следует, что научение в детстве может быть важным фактором, хотя не исключается влияние генов. Айзенк считает, что психопаты являются невротическими экс­травертами, и свойственное им сочетание эмоциональной ре­активности с медленным обусловливанием не позволяет при­обретать навыки, одобряемые обществом. Он приводит дан­ные, свидетельствующие о том, что индивидов с личностной патологией отличают невротичность и экстраверсия.

В связи с высокой частотой появления шизофрении и тем, что она вызывает у индивида длительные страдания и приво­дит к социальной изоляции, вопрос этиологии является одной из главных проблем современной психиатрии. Нет недостатка в гипотезах, основанных на генетике, нейрофизиологии, био­химии, психологии и социологии. Рассуждения об этиологии шизофрении вызывают протест многих психиатров. Тем не менее трудно не согласиться с тем, что генетические факторы могут иметь важное значение, что иногда шизофрения связана с диагностируемыми изменениями в мозге и что похожий, а тогда идентичный, клинический синдром наблюдается при ви­сочной эпилепсии, отравлении амфетамином и временном воз­действии острого или затяжного социального стресса. В отли­чие от невротических расстройств, делалось мало попыток опи­сать шизофрению, опираясь на принципы теории научения. Ве­роятно, это происходит потому, что большинство сторонни­ков теория научения склоняются к версии об органическом ее происхождении, игнорируя тот факт, что психоаналитики, эк­зистенциалисты и психиатры неоднократно обращали внима­ние на содержание и значение переживаний и ощущений ши­зофреника, связанных с его биографией (Sullivan, 1955; Jung, 1960; Lindz et al., 1966).

Многие психиатры выделяют ядерную шизофрению и пси­хозы, напоминающие шизофрению. Считается, что при ядер­ной шизофрении личность пациента и его прошлое не помога­ют прояснить клиническую картину, прогноз дается неблаго­приятный, подозревается наличие патологических изменений в мозгу. Психозы, напоминающие шизофрению, составляют мозаику различных синдромов, симптомы которых определен­ным образом напоминают шизофрению, но рассматриваются как реакция данной личности на конкретные жизненные со­бытия. Разумеется, при этих расстройствах могут иметь зна­чение процессы научения. Однако следует подчеркнуть, что в клинической практике нет четкого разграничения на «ядер­ную шизофрению» и «шизофреноподобные» расстройства, и мысль, что существует «настоящая» шизофрения, которую вы­зывают патологии мозга, остается лишь гипотезой.

У шизофреников могут наблюдаться отклонения во внима­нии, восприятии, мышлении, эмоциях и мотивации — в том смысле, что наблюдателю кажется, что они неадекватно реа­гируют на внешнюю среду. Блейлер (1950) полагает, что всегда присутствуют четыре основных симптома: нарушение хода мышления, нарушение эмоциональных реакций, предпочтение фантазии реальности и склонность к отрешению от действительности. Погружение в мечты, сенсорная изоляция и ограничения сна могут вызывать состояния, при которых наблюдаются: аутические, насыщенные фантазиями мысли с признаками диссоциации, живость воображения, навязчивые идеи и галлюцинации. Эти состояния, отличающиеся по некоторым па­раметрам от шизофрении, но имеющие общую природу неко­торых ощущений, характеризуются ограничением поступления внешних сенсорных раздражителей и понижением мозгового возбуждения. Предполагается, что низкий уровень мозгового возбуждения вызывает нарушение избирательности внимания, что, в свою очередь, приводит к появлению на поверхности сознания внутренних сигналов, обросших фантазиями. С дру­гой стороны, слишком высокий уровень мозгового возбужде­ния также вызывает нарушения избирательности внимания, ко­торые приводят к тому, что индивид не может справиться с потоком внешних сенсорных раздражителей, сметающих фи­зиологические барьеры, по всей видимости, предварительно ослабленных (например, состояния панического страха, ин­токсикация ЛСД). Следовательно, можно предположить, что всегда существует некоторый оптимальный уровень мозгового возбуждения для сопротивления сенсорному потоку из окру­жения, а более низкие или более высокие уровни возбужде­ния интерферируют с центральными процессами, связанными с обработкой поступающих раздражителей. Моделированные психозы, связанные с пониженным сенсорным потоком, могут служить примером слишком низкого возбуждения, в то время как психозы, вызванные галлюциногенами, являются приме­ром слишком высокого возбуждения (Luby and Gotlieb, 1968).

Блейлер считает, что многие симптомы шизофрении явля­ются следствием адаптации к невыносимой ситуации диссо­циативного мышления и отсутствия эмоций, вызванной пер­вичным расстройством. Он поддерживал гипотезу о первич­ном процессе в мозге, но не исключал возможности, что его детерминируют психические факторы. Отмечаемое игнориро­вание или реакция идиосинкразии на раздражители окруже­ния могут быть в сущности результатом физиологических рас­стройств мозга или нарушения восприятия, вызванных непра­вильным функционированием органов чувств. Чапмен (1966) считает, что незначительные нарушения восприятия и внима­ния можно обнаружить до появления явных симптомов ши­зофрении. Галлюцинации и параноидальные идеи могут появ­ляться в результате слепоты или глухоты. Однако на внима­ние, восприятие, логическое мышление и мотивацию большое влияние оказывает научение. Итак, опыт шизофреника также может быть порожден научением, в ходе которого пациент реагирует на окружение на первый взгляд непоследовательно или «бегством от действительности», поскольку люди из его окружения всегда вели себя непоследовательно и хаотично по отношению к нему, или тем, что его восприятие окружения искажено. В результате исследования семейной атмосферы ши­зофреников в детстве и способов общения часто обнаружива­ются нарушенные отношения. Это склонило Бейтсона сфор­мулировать гипотезу «двойного ограничения» (Bateson et al., 1956), а Лидца — описать значение разобщенности брака, а также заняться проблемой связи между нарушенным общени­ем в семье и типом нарушения мышления у шизофреников (см. Singer и Wynne, 1965). Важно определить, насколько обосно­ванно считать шизофренические симптомы приобретенными ре­акциями на столь неблагоприятное окружение в раннем пе­риоде жизни, что реакцией избегания становится бегство в мир фантазий. Позже Керк (1968) представил модель разви­тия шизофренического состояния. Он считает, что это резуль­тат сложного взаимодействия, возникающего между незаме­ченным дефектом восприятия у ребенка и ущербом роли, ко­торый следует для его родителей.

Методы оперантного обусловливания использовались для определения поведенческого репертуара больного шизофре­нией и способов его модификации. Возможно, что значитель­ная часть шизофренического поведения не поддастся оперантному контролю, поскольку зачастую вначале больные не реа­гируют на первичное или социальное подкрепление. Если пси­хотическое поведение является результатом научения, то оно должно было привести к настолько глубоким и стойким изме­нениям, что система подкрепления, связанная с больницей, про­должает его поддерживать. Однако Ферстеру (1961) удалось исправить поведенческий репертуар детей с аутизмом с помо­щью оперантных техник и он считает, что аутизм может быть вызван неудачным установлением вторичных и обобщенных подкрепляющих стимулов в связи с исходным отсутствием под­держки необходимым первичным подкреплением.

Скиннер и некоторые другие авторы полагают, что корни всех психических симптомов нужно искать в недостаточном подкреплении (Skinner, 1953; Lindsley, 1960; Ferster, 1965). По их мнению, симптомы — это оперантные реакции, развиваю­щиеся на почве недостаточного и неправильного подкрепле­ния. Они не дают пациенту проявлять другие реакции, которые позволили бы ему получить подкрепление, потенциально достижимое в его окружении. Этот социологизаторский под­ход имеет определенную ценность, поскольку ведет к более глубокой и исчерпывающей оценке степени, в которой под­крепление явных оперантных реакций влияет на поведение. Но внимательное чтение трудов Скиннера показывает, что он учитывает роль и других переменных. Хотя «черный ящик» еще не открыт, но рассматривание мыслей и чувств в качестве скрытых оперантных реакций, а также описание гипотетиче­ских цепочек С—Р в сфере речи имеют значительное сходство с экспликацией процессов центральной нервной системы, то есть «разума». Относительно недавно сторонники теории нау­чения начали уделять больше внимания посредническим про­цессам (Osgood, 1953; Mowrer, 1960). Теория С—Р - это, по крайней мере, теория С—О—Р или С—Р—С—Р. Хебб (1958) заметил, что до недавнего времени сторонники теории науче­ния много говорили о процессах центральной нервной систе­мы, но относились к ним так, как Джейн Остин относилась в своих романах к чувственной любви — что-то очень важное, о чем вслух не говорят. Все больше внимания посвящается мыш­лению и воображению (например, Hefferline, 1962; Staats and Staats, 1963; Homme, 1965). Несомненно, сложнее изучать влия­ние этих «субъективных ощущений», чем явные поведенчес­кие реакции больных, но значение первых очевидно. Хотя ме­тоды оперантного обусловливания могут модифицировать или вызвать «психотическое поведение» (Ayllon et al., 1965), но эти процедуры обычно очень трудоемки и эффективны только в отношении части больных. Однако предположение о том, что поскольку поведение можно вызвать или модифицировать с помощью оперантного обусловливания, то оно должно быть результатом оперантного обусловливания, основано на оши­бочной логике. Это подтвердил Дэвисон (1967). Он цитирует труд Римленда (1964), который говорил, что такие выводы столь же справедливы, как и заявления о том, что головная боль, от которой помогает аспирин, вызвана отсутствием аспирина.

В этой главе мы обсудили двухфакторную теорию научения и уделили особое внимание процессам опосредования, поскольку представляется, что они создают теоретический костяк, в кото­рый вписываются экспериментальные и клинические данные. Как заметил Кимбл (1961), невозможно полностью разделить дейст­вия, ведущие к классическому и инструментальному обусловливанию. Поэтому неразумно считать, что оперантное обу­словливание служит ключом к познанию развития всех нару­шений поведения. Кажется, что иногда легче объяснить пси­хические расстройства генетическими и нейрофизиологически­ми процессами, но следует хотя бы попытаться описать их языком бихевиоризма.

Завершая эту главу, нам бы хотелось подчеркнуть некото­рые сильные и слабые стороны истолкования психических рас­стройств с позиций теории научения. Не существует единой теории научении, которая обобщила бы информацию о науче­нии, поступающую из лабораторий. Одни и те же факты мож­но по-разному объяснить, исходя из различных теорий, и да­леко не всегда им удается найти экспериментальное подтверж­дение. Например, понятия навыка и побуждения иногда мож­но с успехом заменить ожиданием и ценностью. В результате, предлагаемые различными теориями пути научения как «ано­мального», так и «нормального» поведения создают широкий спектр возможных направлений. Частичные аверсивные реак­ции и процессы опосредования, несомненно, относятся к та­кого рода процессам. При нынешнем состоянии теории науче­ния слова о том, что мнения сторонников теории научения о психических расстройствах опираются на монолит «современ­ной теории научения», вводят в заблуждение. Чем сильнее данный взгляд связан с отдельным теоретическим направлени­ем, тем выше риск, что его практическое использование будет ограниченным.

Остается гипотезой, что невротические и другие встречаю­щиеся в психиатрии симптомы являются приобретенными мо­делями поведения. Она находит подтверждение в результатах опытов нал лабораторными животными, у части которых с по­мощью обусловливания можно вызвать, а затем модифициро­вать поведение, напоминающее невроз у человека. Некоторые острые, травматические неврозы у людей схожи с эксперимен­тальными неврозами животных. Процессы научения могут мо­дифицировать существующую симптоматику, однако ни одно из этих открытий не доказывает прямо того, что за психиче­ские расстройства в первую очередь отвечает научение. Можно с уверенностью сказать, что необходимыми и достаточными при­чинами некоторых психических расстройств являются генети­ческие и органические процессы и нельзя исключать их роль в некоторых «функциональных» видах психических заболеваний.

Описания и выводы, полученные в лаборатории, в которой животные подвергаются поведенческому анализу, дают слиш­ком слабую гарантию того, что на их основе можно адекватно описать поведение человека во всем его многообразии. Жи­вотная модель «невротического» поведения основывается пре­жде всего на защитном обусловливании и понятии условного страха. Совершенно не акцентируется значение затянувшего­ся периода зависимости и созревания в детстве и то, что это может способствовать отрицательному влиянию различных ощущений на развитие личности и поведение во взрослой жиз­ни. Маловероятно, чтобы язык, процессы логического мышле­ния и воображение не играли важную роль в научении и пове­дении человека. Шахтер (1964) показал влияние когнитивных факторов на способность данной личности распознавать эмо­циональные состояния. В зависимости от того, какие факторы преобладают в окружении, внутренние реакции (например, та­хикардия) могут быть восприняты как радость или злость. Пред­полагается, что сложная социальная организация человека должна быть переменной, связанной с его поведением, хотя некоторые сторонники теории научения не склонны придавать значения индивидуальным различиям.

По мере накопления опыта клинического использования поведенческой терапии ее представители начали осознавать ограничения своей первой теоретической модели. Психическое расстройство может заявить о себе в рамках любых физиче­ских и психических проявлений человеческой жизни, Поэтому важно учитывать все достижения экспериментальной психо­логии, в том числе и те, которые относятся к когнитивной деятельности, восприятию и мотивации, наравне со знаниями о научении. Было бы неразумно отказываться от знаний, на­копленных в близких областях: нейрофизиологии, биохимии и фармакологии. Ни одно из критических замечаний о поведен­ческой терапии не должно приводить к отказу от нее. Разуме­ется, она требует модификации, но многое говорит в пользу того, что целесообразно исходить из простой модели и прове­рять ее пригодность по отношению к тем явлениям, которые на первый взгляд кажутся более сложными. Поведенческая терапия уже стала стимулом плодотворных исследований и свежей оценки существующих методов лечения.

Легче приписать научению появление четко выраженных симптомов, например отдельных фобий, чем воспользоваться его принципами для объяснения сложных неврозов и наруше­ний личности. Однако из этого не следует, как думают неко­торые авторы (например, РЬЬ, 1964), что оно не вмешивается в патогенез. Первичное обусловливание, генерализация, направ­ляющие реакции и реакции избегания могут быть аналогами или элементами механизмов, которые отвечают за «вытесне­ние», «скрытые конфликты» и нарушения в межличностных отношениях, встречающихся при многих невротических расстрой­ствах Можно перебросить лингвистический мостик между раз­личными гипотетическими переменными теории научения и тео­рии психоанализа, как это сделали Доллард и Миллер. Это по­будило некоторых психоаналитиков заявить, что сторонники поведенческой терапии вновь открывают «укоренившиеся пси­ходинамические принципы». В некотором смысле это правда, и в этом нет ничего неожиданного. Обе теории используются для объяснения одних и тех же клинических феноменов; обе учитывают существование предрасположенности организма и факт развития психических симптомов и стараются соотнести их со взаимодействием больного с окружением. Как уже гово­рилось, главные различия состоят в том, что в поведенческой концепции эдипов комплекс не считается универсальным пси­хическим конфликтом, который всегда является причиной серь­езного конфликта у взрослого. Сторонники поведенческой те­рапии не согласны с тем, что детский опыт детерминирует вид невроза у взрослого, в то время как в психоаналитической теории утверждается, что только актуальные (травматические) неврозы у взрослого не зависят от детских переживаний.

Обе теории различает также расстановка приоритетов. Бихевиорист склонен искать связь актуальных симптомов со сти­мулами окружения, которым они могут подчиняться. Поведен­ческий подход позволяет быстрее обнаружить определенный стресс, вызывающий приобретенную реакцию, которая рассмат­ривается как симптом. Однако довольно часто отслеживание развития симптомов порождает столько же сомнений, сколь­ко объяснений. Этиология психических расстройств необычайно сложна, а доступные знания ограниченны. Приведенные дан­ные позволяют считать доказанным тот факт, что введение принципов научения в психиатрию позволило сделать еще один шаг на пути к пониманию развития и течения поведенческих нарушений.